КУШАТЬ

Часть 1.
Люди ужасающе эгоцентричны. В большинстве своем кого ни спроси, практически каждый будет колотиться с пеною у рта в категорическом убеждении исключительного одиночества нас во Вселенной, приводя научные доказательства сему и в кровь расшибая все «псевдонаучные» предположения о чем бы то ни было ментально-потустороннем. У меня лично на сей счет была своя точка зрения: я допускала возможность существования чего-то, но задумывалась об этом ввиду занятости крайне редко. Так что ярым мистиком или исключительным скептиком я не была, скорее, я была глубоко безразличным жителем этого мира, иными мирами не замороченная. Утро мое начиналось с мысли о работе и лошадиной дозе кофе, а не о обитателях тонкого мира. Утра эти были близнецовыми. Кофе, впрыгивание в одежду, водружение в автомобиль и погружение в рабочий процесс.
В одно такое утро мартовским вторником меня разбудил не будильник, а звонок моей коллеги, печальным голосом сообщавшей мне о кончине нашей главного бухгалтера. Весть меня расстроила, но не удивила: Инна Александровна болела раком двенадцатиперстной кишки, и кончина ее была предначертана еще в декабре, когда врачи развели руками. На работе все только и говорили, что о траурном долге коллег — венках, финансовой помощи и прочей дани памяти, после чего день пошел своим чередом — живым, как говорится, живое.
Похороны были в четверг. Ветреный март, снежно-слякотная шаль на кладбищенских дорожках, серое низкое небо. В этом году март выдался совершенно дрянным — полным филиалом февраля, за исключением пронизывающих ветров. Похоронная процессия была скромной. Коллег было больше, чем родственников. Прощание прошло стремительно: дань холоду куда выше дани памяти, увы, но подхватить пневмонию или даже насморк никому совершенно не хотелось.
После погребения я двинулась к машине, погрузившись в размышления о тщете сущего и неотвратимости кончины. Проходя мимо кладбищенской часовни, я заприметила фигуру на самой первой линии захоронений, той, что прилегает к стене часовни. Фигура меня удивила. Стоял ребенок, маленький, лет шести-семи. Среди скорбящих я его не видела, а помимо нас на кладбище была всего одна процессия, но совсем малочисленная, и там были только старики. Ребенок смотрел в мою сторону, но лицо его было сокрыто огромной шапкой, поэтому проследить взгляд не удалось. Может, нищий с паперти? Да, вероятно.
Я зашла в церквушку. Поставив свечки и кратко поговорив со священником, я вышла и, повернув было к кладбищенскому выходу, вдруг заприметила того же ребенка — он стоял теперь за могильной плитой недалеко от выхода. Теперь он был виден совсем хорошо. Это был, как я уже говорила, мальчик. Голову венчало нечто, когда-то бывшее шапкой желтого меха, а ныне сбитый в монолитное мочало, огромный грязный мохнатый горшок грязно-бурого цвета; оно так внушительно было по размерам, что совершенно скрывало лицо ребенка. Верхней одеждой служило пальто — возможно, это была парка: фасон, равно как и цвет, угадывался весьма отдаленно — нечто буро-зеленое. Вся одежда была с чужого плеча, а штаны были просто огромные, они гармошкой собирались внизу и были выношены до крайности. Он всё так же смотрел на меня — хотя и не видела его глаз, но чувствовала его взгляд на себе. Я окликнула его, он не двинулся. Тогда я решительно пошла в его сторону. Тут стоит отметить, что хотя я являлась особой мизантропичной, мое пренебрежение никогда не распространялась на стариков, детей и животных. Я не выношу, когда люди равнодушны к тем, кто слабее. Мне было жалко мальчишку. Он явно был попрошайкой, возможно, беспризорником или из семьи алкоголиков.
— Мальчик, возьми деньги, — сказала я, параллельно извлекая кошелек из сумки.
Мальчуган не двинулся и только медленно качнул отрицательно головой.
— Могу тебе чем-то помочь?
— Кушать.
Он не попрошайка, он был голодным и замерзшим малышом. Что-то заныло у меня внутри (вероятно, редко участвующее в моей жизнедеятельности сердце).
Я судорожно стала перебирать варианты кормежки и поняла, что кроме церковных просвирок в данном квадрате ничего съестного изыскать не получится. В сумке валялась только жевачка, что отпадало как вариант. Но по дороге я видела небольшой магазинчик на остановке — там-то точно будет еда.
— Эй, малыш, идем со мной, сейчас что-нибудь придумаем, — выдавила я максимально приветливым тоном.
Он слегка кивнул и пошел к выходу. Я, приняв это за согласие, ускорила шаг и нагнала его. В ту минуту, как мы поравнялись, мальчик вдруг взял меня за руки. Окоченелые пальцы больно вцепились в мою ладонь — какая же холодная была эта рука! Должно быть, он до костей промерз.
Моя машина стояла у самых входных ворот. Я поторопилась открыть заднюю пассажирскую дверь и помогла моему маленькому спутнику забраться на сидение. Когда я закрывала дверь, взгляд невольно упал на ноги малыша. До этого не могла их видеть, так как они были сокрыты от меня складками штанов. Я увидела ноги.
Мальчик был бос. Белые, как снег, ступни. Все это время он стоял босиком в снегу. Меня взяли ужас и злость. Как такое может быть, почему с ребенком так поступает мир взрослых?!
— Где ты живешь? — спросила я.
— Здесь, — его голос звучал тихо и низко, как-то не по-детски холодно и отрешённо. Односложность ответов тоже удивляла, но в его ситуации, вероятно, состояние ступора вполне нормально.
Я быстро села в машину, врубила обогрев на +32 градусов и понеслась в сторону магазина. Я то и дело поглядывала в зеркало заднего вида, силясь рассмотреть его лицо или хоть бы его часть. Тщетно. Вдобавок малыш молчал — ни слова, ни звука. В шоке, помыслилось мне.
Когда мы подъехали к магазину, я, глядя в зеркало, спросила, что он любит и что ему купить, но он промолчал, пожав плечами.
— Подожди в машине, погрейся, я сейчас вернусь.
Я стояла в магазине, набирая все подряд от беляшей до коробок молока, но что именно я беру, не видела, в голове носились мысли, что произошло с мальчуганом, как ему помочь. Оплатив два пакета снеди, я понеслась к машине. Открыла дверь и оторопела: пусто. Машина была пуста, на заднем сидении никогошеньки. Смылся. Но куда? Ведь, по его словам, он живет в районе кладбища, а мы уехали достаточно далеко по меркам пешехода. Я расстроилась и растерялась. Решила проехать обратно — вдруг он идет вдоль дороги? Но в вечерних сумерках я никого не нашла, как ни искала. Вернувшись домой, я, очень расстроенная, легла спать.
Следующий день был насыщен делами, и я забыла о босоногом мальчишке. Замотанная и усталая, я вернулась домой и никуда не пошла вопреки правилам пятницы. Поужинала и завалилась спать.
Я редко встаю ночью, обычно походы в туалет, жажда и прочие нужды меня до утра не беспокоят, но в ту ночь я проснулась и лениво поплелась в туалет. Тут самое время сказать о планировке моего жилища. Туалета у меня два, один рядом со спальней, но с бачком приключилась какая-то беда, и мне приходилось пользоваться гостевым. Дабы до него дойти, нужно было выйти в коридор и пройти мимо входной двери. В полусне я дошла до туалета, а вот обратно возвращалась уже вполне проснувшись. Я поравнялась со входной дверью, и что-то, увиденное боковым зрением, мне показалось не таким. Посмотрев на дверь, я замерла. Ручка медленно и без звука опустилась и так же медленно вернулась на положенное место. Я было подумала, что это мне спросонья мерещится, но в это мгновение все повторилось. Кто-то там, в подъезде, медленно дергал ручку. Часы показывали 2:43, в моем подъезде имелся консьерж. Кто это? Мой бывший? Воры? Кто-то ошибся дверью? Все эти вопросы легко можно было развеять, ведь у меня имеется глазок, казалось бы — подойди и посмотри. Но какое-то чутье, предчувствие, интуиция, как ни называй — это что-то сразу дало мне ответ, что это нечто плохое, очень плохое. А тем временем ручка продолжала свое движение вверх и вниз. В этот момент я, крепко жалеющая, что живу одна, собрав мужество и скепсис в кулак, уверяя себя, что это кто-то из соседей после пятничной гулянки ошибся этажом (дело в том, что на моем этаже всего две квартиры, во второй идет ремонт уже полгода, там никто не живет), подошла к глазку и, затаив дыхание, глянула.

Комментариев нет

Ваш электронный адрес не будет опубликован.